Владимир Кунов

В смутное время

 

Повесть посвящена жизни интеллигенции в Советском Союзе перед, в период и после краха тоталитарного режима. Она является продолжением повести В годы застоя. 2004-2006 г.г.

 

К концу страницы

 Часть первая. На стройке

1. Политика

2. Меняю работу

3. Привычное и необычное

4. Как стать любимым?

5. Laboratorium

6. Домашняя наладка

7. Изобретательский зуд

8. Мама

9. В городе ГОЭЛРО

10. Премия Совета Министров

11. Политбюро серчает

12. Кадры решают всё

13. Играющий тренер

14. Дети взрослеют

15. Папа купил автомобиль

16. Начальник цеха

17. Что дальше?

18. Чернобыль глазами энергетика

19. Гриша Хохляков

20. Под солнцем

21. Охрана

22. Перестройка?

23. Разговоры, разговоры...

Часть вторая. Это сладкое слово - свобода

24. Искать и не сдаваться

25. Блудный сын

26. Конец монтажной Одиссеи

27. Вновь с интеллигенцией

28. Домиковая Одиссея

29. Выезд

30. Война

31. Центральная тема и около неё

32. Шестой этаж

33. Это сладкое слово - свобода

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

К началу страницы

    Часть первая. На стройке

1. Политика

    Историки и публицисты определяют длинное 18-е летнее правление Брежнева как время застоя. Сюда же относят и месяцы единовременного пребывания на троне и больничной койке последующего царя Черненко. Между ними были несколько месяцев кагебистского порядка при Андропове с контролем посетителей дневных сеансов в кинотеатрах и покупателей в популярных магазинах. Почему в стране всеобщей занятости в рабочее время не на работе? Запишем, напишем, отошлём. Действовало, боялись. По голосам беспокоились о свободе личности, но такие нежности даже странно было слышать. Подумаешь, личность. Порядок важнее.

Затем правил Горбачёв с перестройкой, романтически-демократической гласностью, закончившейся полным обвалом, развалом страны и разгулом обыкновенного бандитизма. Последовали несколько лет дикого капитализма с рождением нового кагебистского порядка, уже Путина. Как будто не ошибся, именно такие периоды определяет учёный политологический мир в бывшем СССР, причём во всех республиках. Правда, термин порядок очень знаком, не так давно весьма характерно использовался в Европе, но не будем слишком придираться к учёным словам.

В трёх славянских постсоветских государствах очень похожая посткоммунистическая обстановка с поправкой на бывшую провинциальную безотрадность правящих классов Украины и Белоруссии. В трёх балтийских внесли поправку западное, околоевропейское географическое положение и имеющийся, не полностью забытый опыт самостоятельной жизни. А в кавказских и среднеазиатских государствах не забыты феодалы-баи и их привычки.

Итак, есть учёные периоды. Как я не могу согласиться с кличкой время застоя, определяющей мои самые активные годы жизни, так вызывают сомнения и все последующие термины. Я бы их все сразу после застоя объединил одним понятием смутное время. Такие времена уже не раз бывали в истории всех народов и именно так и назывались. Все остальные термины от лукавого желания оригинальничать.

Началось смутное время в середине 70-х, когда в стране с диктаторским правлением диктатор заболел и впал в маразм. Когда не было телевидения, например, в начале 20-х, удавалось рекламно раскручивать заболевшего Ленина. Маразматик? Ну и что? Почему нет? Мой отец свидетель и участник тех событий и того времени рассказывал, что Ленин был малоизвестный вождь. Да и как он мог стать популярным? Сидел в Москве, а не то, что телевидения, радио ещё не было, с газетами тоже была напряжёнка, да и читать умели далеко не все. А когда вождь умер, и из него сделали мумию, стало только удобнее для раскрутки. Сумел-таки Коба-Сталин разрекламировать вначале больного, отошедшего от дел, а затем мёртвого вождя и себя вместе с ним: Первый сокол Ленин, второй сокол Сталин. Но при наличии крупного плана на телевизионном экране делать из больного, мало или вообще не соображающего старика, великого и мудрого вождя было нахальной и бесполезной глупостью. Власть цеплялась за статус-кво, только этим и можно было объяснить паясничание на экране больного человека.

Разумеется, он был таким не всегда. Скинул Хрущёва и захватил власть, будучи активным, здоровым и здравомыслящим молодцом. Он был осторожен, на телевидение сильно не высовывался, поэтому ходили глупые слухи на тему, кто же организовал дворцовый переворот. Мой брат, научный сотрудник института Истории Академии наук, осведомлённый о слухах, которые, вполне вероятно, намеренно распускались, называл в качестве главаря переворота тогдашнего шефа КГБ и бывшего комсомольского секретаря Шелепина. Он, однако, скоро спёкся и канул в Лету. Совершенно очевидно, что новый атаман сам и затеял переворот.

На новой работе мой шеф Игорь Николаевич Белуха начальник наладочного участка провёл много лет в загранкомандировках на энергетических стройках в братских странах народной демократии. Тем, кто уже забыл эту фальшивую риторику или по молодости её не слышал, напомню, так назывались все страны восточной Европы, покорённые Советским Союзом в конце Второй Мировой войны. Игорёк сын секретаря Харьковского горкома (т. е. городского комитета коммунистической партии), молодой инженер, поспешил вступить в партию и отправился в Болгарию. Там молодого коммуниста из хорошей семьи сделали комсоргом советского землячества. Должность, насколько я понял из его рассказа, довольно символическая, потому что комсомольцев в загранке было не так много, в основном, ехал народ поопытней, значит, постарше. Но комсорг входит в правящий четырёхугольник. Был такой: директор (в данном случае, посол), парторг, председатель комитета профсоюза и он самый комсорг.

И произошло следующее. Брежнев, не так давно захвативший престол, с официальным визитом прибыл в братскую Болгарию. Во время такого события посольство Союза созвало узкий круг советских актив. Присутствовало человек 50. Учитывая, что в Болгарии трудились и вертелись тысячи наших, это был, действительно, узкий круг. И комсорг, разумеется, в него попал.

Брежнев выступал больше часа, говорил просто и свободно, без всякой бумажки, для своих. Проблем всегда хватало, и он говорил совершенно не то, не ту нудятину, которую публиковали газеты и жевали по радио. Мой Игорёк и другие активисты были в восторге. После Хрущёва с его кукурузой, совнархозами (советы народного хозяйства), сельскими и промышленными обкомами, грубостью и путаницей новый выглядел Цицероном. Наконец-то дожили, в стране нормальный лидер, Игорёк утверждал, что это было общее мнение присутствующих. Услышали они такие жутко секретные сведения, что Игорю срочно оформили первую, самую таинственную категорию секретности, и она у него сохранялась, во всяком случае, до дня нашей беседы. Хотя мой шеф и слегка иронизировал, я понял, что он гордится такой редкой категорией доверия: обычными были вторая и третья.

Это всё я услышал, когда мы вдвоём на кухне квартиры-общежития в посёлке Южно-украинской атомной станции выпивали за упокой души прежнего лидера и здоровье нового. Король умер, да здравствует король, говорили мы, и я глубокомысленно заметил, что не знаю случая в истории, когда бы начальник тайной полиции (Андропов долго был шефом КГБ) становился главой государства. Значит, такое государство. А положительную характеристику скончавшегося лидера, который успел стать героем многочисленных анекдотов и вообще всенародным шутом гороховым, я намотал на ус. Одновременно было жаль старого больного человека, выставленного системой на всеобщее издевательство.

Вторично компетентную и, на мой взгляд, положительную характеристику Брежнева я прочитал позднее, в годы гласности, когда толстый журнал опубликовал воспоминания одного из секретарей Чехословацкой компартии. Руководителей Пражской весны насильно привезли в Москву, где они встретились с советским Политбюро. Ну и? А ничего. Брежнев вначале не присутствовал, и бедные чехи-коммунисты с человеческим лицом ничего не могли понять. Никто из советского Политбюро не мог ничего объяснить. Так и пишет весенний чех, что не могли добиться толку, что же от них хотят. Пришёл Брежнев и всё объяснил. Примерно, так.

- Нет, ребята. По-вашему не пойдёт. Была война, мы победили. Итоги войны мы пересматривать никому не позволим.

Вот так. Просто и ясно. И вся весенняя риторика бессильна что-либо возразить. Мы победили, и будет так, как мы велим. Может и примитивно, но это уже из другого логического ряда. Но сам понимал и вразумительно объяснил. А все сотоварищи мямлили что-то невразумительное. Поэтому Брежнев и стал главным, среди них.

А с наведением общего кагебешного порядка мне запомнился такой яркий эпизод. Уже была своя Лада, и надо было пройти ежегодный технический осмотр. Опыта у меня не было, а бывалые пугали, что нужно часами ждать, пока соизволит гаишник (ГАИ государственная автоинспекция) подойти и полюбопытствовать. Машина была практически новая, т.е. проблема одна дождаться. В этот день я утром приехал из командировки, взял машину со стоянки и поехал на работу. Почти по дороге решил заехать в ГАИ, может что-то получится с техосмотром. Подъехал. Вся площадка оказалась заполнена машинами, с трудом припарковался. Безрадостно оценив обстановку, вскоре собирался уже уезжать: до перерыва чуть больше часа, инспектор один, ходит не спеша, и до меня ему далеко. Вдруг общее оживление, и машины быстро разъезжаются. Оказывается, ходят двое в штатском и записывают номера машин, которые в рабочее время в ГАИ приехали. Почему хозяин авто не на рабочем месте? Поднялась паника, и народ быстро смотался подальше от греха.

Но я-то, я же только из командировки. День приезда. По нашим самым справедливым законам имею право выйти на работу после перерыва. И я остался стоять, чуть ли не единственный. И прошёл техосмотр. Те, в штатском, ко мне даже не подошли. Видно, догадались, что раз остался, значит, всё в ажуре. Я с удовольствием рассказал коллегам, что КГБ для меня разогнал очередь. Я за такой порядок!

Во времена застоя огромная часть населения страны была вовлечена в установление порядка. Называлось это добровольной народной дружиной ДНД. В этом деле, как и во всех массовых мероприятиях, было очень много формализма и пустой трескотни, но всё-таки, люди с красными повязками, даже женщины, производили отрезвляющее впечатление на пьяную, опустившуюся публику, которая, к сожалению, есть всегда и везде. А появление серьёзных мужчин с повязками, как правило, оказывалось достаточным. На штатных милиционеров присутствие дружинников также производило дисциплинирующее воздействие: стеснялись хамить.

Как почти все достаточно молодые сотрудники СКБ, я хотя бы один раз в месяц участвовал в дежурствах ДНД: по вечерам мы патрулировали примыкающий микрорайон или ходили по телефонным вызовам. Изредка перед нами коротко выступал неглупый офицер милиции: рассказывал об оперативной обстановке в районе. Однажды этот немолодой офицер заявил, что сейчас в городе нет организованной преступности. Нет таких вооружённых банд, с которыми ему пришлось сражаться в послевоенные годы. Осталась пьянь, которой много, она пугает женщин и детей на улицах, и помочь приструнить её должны мы, дружинники. С этим были согласны все.

Особо геройских подвигов не помню и не слышал, да и что в таком деле может быть геройского? Иногда приходилось участвовать в успокоении разбушевавшихся. Для примера такой эпизод.

В микрорайонный милицейский участок поздно вечером прибежала пожилая женщина-бабка: напился сын. Ситуация следующая: семья сына с детьми и мать живут вместе. Сын напился и буянит. Жена с двумя детьми ушла ночевать к подруге, а бедной бабке деться некуда. Сын Миша, угрожая топором, её выгнал. Так изложила бабка.

На умиротворение отправились мы втроём: я, мой коллега Саша и бригадмилец. Были ещё и такие: бригады содействия милиции, посерьёзнее ДНД, почти милиционеры. Поэтому в нашей компании бригадмилец старший. Возле мишиного подъезда собрались соседи. Довольно много. Среди них есть и мужчины, но все предпочли для себя роль зевак, в событиях никто не участвует.

Мы подошли к закрытой двери и позвонили. Слышны были за дверью шаги и невразумительное ворчание, но Миша не открывал. Квартира на первом этаже, и действие происходило летом. Мы успели заметить, что окно в комнате открыто. Саша остался у дверей продолжать переговоры для отвлечения Миши от главных сил, а бригадмилец и я вышли на улицу и полезли в окно. Этаж хоть и первый, но оказался достаточно высоким, и мы с трудом добрались до подоконника. Прыгать в тёмную комнату к Мише с топором было довольно жутковато, и бригадмилец замешкался. Я было полез первый, но тут он опомнился (старшой!), решительно придержал меня, чуть подвинул в сторону и соскочил в комнату. Я за ним. В полной темноте были слышны только мишины шаги и затем какое-то сопенье. Я нашарил рукой на стене выключатель и включил свет. Бригадмилец и Миша стояли друг против друга и тянули каждый к себе какую-то круглую железку. Это оказался вовсе не топор, а мясорубка, которую Миша при ярком свете и наличии двух мужчин довольно легко выпустил из рук. Я открыл дверь, и зашли Саша с бабкой.

Миша сразу как-то обмяк, присмирел, позволил себя уложить на кровать и затих совсем. Мы собрались уходить. Опытная мать заволновалась:

- Свяжите его.

Бригадмилец объяснил, что это не положено. Мать настаивала, боялась с ним остаться. Ей предложили на выбор: мы забираем его и отправляем в вытрезвитель, далее на 15 суток или оставляем так, как есть. 15 суток мать тоже не устроили: много вычтут из зарплаты, семья останется без денег. И мы ушли.

Успели отойти от дома шагов на 30, когда раздался истошный крик. Бегом вернулись. Оказывается, наш Миша вскочил и накинулся на мать, она и кричала. При нас Миша опять присмирел. Бригадмилец плюнул (мысленно), схватил предусмотрительно заготовленную бабкой бельевую верёвку, и мы связали хулигана, уложив по просьбе заботливой мамы на пол. Чтобы не свалился с кровати и не ушибся. В общем, ясно, что я за порядок и даже как-то участвовал в его поддержании.

Советская элита, т.е. обкомы-горкомы-райкомы-КГБ в глазах людей, не причастных к ним, представлялась как нечто общее власть. На самом деле внутри элитного класса под ковром шла бешеная грызня, но из избы сор старались не показывать. Поэтому и выглядела власть единой. Власть ненавидели и боялись. Страх сидел крепко. Диссидентов, решавшихся на протест, было по существу очень-очень мало. Хотя внешняя оппозиция Голос Америки, Свобода, Немецкая волна ежедневно вещали, пробиваясь сквозь глушилки, но массовой внутренней оппозиции не было. Нет её до сих пор ни в одном постсоветском государстве. Очень непросто создать гражданское общество там, где его никогда прежде не было. Свободную гордую птицу беркута опытный дрессировщик за месяц приручает и превращает в своего летающего охотника. А наоборот, птицу, выросшую в неволе, невозможно отправить в свободный и дикий мир: она погибает. И Моисей, как известно, ждал 40 лет смены рабского поколения.

Значительно быстрее создаются диктаторские режимы с разветвлённой тайной полицией и многочисленными добровольными помощниками. За десяток лет это удалось Сталину, ещё быстрее Гитлеру, где Gestapo (нем.: Geheime Staatspolizei тайная государственная полиция, сокращённо гестапо) не испытывало недостатка в стукачах. А шеф гестапо Мюллер был призван в качестве высокого профессионала в США самую-самую демократическую страну мира, когда и там расцвела тайнополицейская, стукаческая культура. Как ни грустно это признать, история очень разных стран, быстрота и лёгкость становления в самых непохожих государствах аналогичных режимов и атмосферы, показывает, что режим под руководством спецслужб (назовём так для общности) близок человеческой природе. Нужна, очевидно, не просто многолетняя, а многопоколенная культура собственного достоинства, чтобы такой режим не укоренялся.

В Советском Союзе он укоренился крепко. Несмотря на ненависть к власти серьёзный протест не возник. Режим смог лопнуть благодаря внутриклассовой борьбе: между поколениями, между провинциальными князьками и центром, между кланами. И новая власть из того же класса, смены классов не произошло. Не уехали, так называемые, коммунисты (на самом деле, просто совковая элита) в эмиграцию, а попавшие в начальство на романтической волне новички-интеллектуалы были быстро выдавлены властной средой. Не разобрались умники-советологи с реальными нашими делами, поэтому и не могли угадать того, что произошло. Никто из них не ожидал развала Союза, предмета их исследований.

    Политика, конечно, влияет на жизнь каждого человека. Но не будем преувеличивать. Разве меньше влияют технические изобретения? Электричество, автомобиль, самолёт и компьютер разве не повлияли на жизнь всех? Люди других профессий, т.е. не политики, заняты своей работой, своей семьёй, своим отдыхом и здоровьем. И таких огромное большинство и в годы застоя, и в смутные времена.

Говорят, политика увлекательное дело. Согласен. Особенно для тех, кто ничего другого не умеет. А разве инженер, учёный, художник, артист не считают своё дело увлекательным? Разумеется, если они всерьёз инженеры, учёные и т. п. И sit venia verbo (лат.: с позволения сказать) у каждого свои жизненные периоды, вовсе не обязательно совпадающие с политическими. Моё смутное время началось сразу после смены работы в январе 1979 года. Т.е. почти совпало со смутой в стране. Вероятно, случайно.

Homepage


"Голос в интернете" Все права защищены